Суббота, 2021-05-15, 15.03
Приветствую Вас Бродяга | RSS

Блюз английского дождя. Глава 29

Кровавое, чёрное


Белый зимний день бессильно отцветает, вспыхивая напоследок яркими красками. Переспелое яблоко солнца лежит на линии горизонта, расцвечивая розовато-оранжевыми узорами остекленевший тонкий наст; хрустко-ломкий воздух полон крошечных невидимых лезвий, натянутых паутиной – так, чтобы невозможно было пройти, не порезавшись, не отдав студёной земле капельки своей крови, солёной, терпкой, на вкус как железо. Самое поэтичное в работе убийцы – кровь на снегу.
Огонь лениво лижет стенки камина, у разомлевших саламандр горькие рябиновые глаза, в углах – не рембрантовская чернота, но карминный живой полумрак, в сердцевине – всё ещё дневной свет.
Злонасмешник сидит на полу, встрёпанный, с расстёгнутыми манжетами и распахнутым воротом; алмазные запонки рыжими – в бликах пламени – искрами посвёркивают на ковре. Взявшись запивать тоску по морфию коньяком, Долохов очень в этом преуспел – ещё не настало время чая, а у него уже отчаянно-весёлый и злой взгляд, он говорит быстро и с акцентом – про какой-то социализм. Джой, откровенно говоря, не понимает ни слова, и вообще уже давно прекратила ему внимать; она сидит, намертво вцепившись ему в локоть, потому что комната угрожающе плывёт у неё перед глазами.
- На брудершафт, - внезапно говорит Антонин, на полуслове прервав свои вежливые витиеватые ругательства.
- Может, уже хватит? – жалобно спрашивает девчонка – ей не нужно много, чтобы набраться.
- На брудершафт, мисс Корд!
Он и трезвый-то упрям как баран, а уж сейчас и говорить нечего о том, чтобы пытаться спорить. Они переплетают руки и пьют – чтобы через минуту с чистой совестью продолжать обращаться друг к другу на «вы».
- А теперь – танцевать, – командует алмазный британец, обуреваемый жаждой деятельности. Это премило, что пока ему в голову приходят такие невинные идеи.
- Да подите вы к чёрту! – не разделяет его энтузиазма слизеринка. – Куда там танцевать, когда у нас дом смыло наводнением?
- Что-что у нас с домом?.. – Долохов машинально кидает взгляд на окно. - Пожалуй, сначала я вас проветрю.
Он встаёт, в очередной раз предоставляя удивляться своей полностью сохранённой координации движений; ученица не выказывает ни малейшей готовности последовать его примеру, и, укоризненно покачав головой, он подхватывает её на руки.
- Я не душное помещение, чтобы меня проветривать!.. – сердито заявляет Джой, пытаясь усилием воли унять головокружение. - Но, раз уж на то пошло, то выход вообще-то в другой стороне…
- Я в курсе вашей планировки, ангел мой, - невозмутимо отвечает Антонин, поднимаясь вверх по лестнице.
Он продирается сквозь занавеси пыли на чердаке, огибает раскрытые чемоданы с игрушками и журналами, отодвигает ногой перевязанную кипу книг, загораживающую дверь, и выходит на крышу.
Наполовину утонувшее солнце истекает кровью, расплёскивая алые пятна по хрустальной корочке наледи; ветер впивается в кожу сотнями игл и треплет дым, идущий из каминной трубы, рядом с которой Долохов ставит ученицу на ноги.
В широко распахнутых жёлтых глазах отражается закат. Пять шагов – и крыша идёт под уклон, и создаётся впечатление, что под ногами ничего нет.
В своей тонкой водолазке слизеринка мгновенно промерзает до костей, но не решается двинуться с места: боязнь высоты сковывает её, словно во сне, который поутру кажется смешным, а ночью – смертельно страшным.
Раньше с ней никогда такого не случалось – она боялась темноты, высоты – нет: высота – красива. Но сейчас, стоя рядом с Наставником на крыше своего дома, Джой Корд впервые всем существом, каждой клеточкой тела осознаёт ужас падения.
- Я упаду, - выговаривает она, едва шевеля губами.
Алмазный британец пренебрежительно косится в сторону ученицы и замечает, что сжимается она вовсе не от холода. Этот парализующий страх, это почти осязаемо чувствующееся в ней напряжение и эта абсолютная беззащитность (толкни – одной рукой, легонько, - и верно, упадёт) доставляют ему почти сладострастное удовольствие.
С застывшей на губах улыбкой он крепко берёт её за плечи и подталкивает к краю площадки.
- Что… ты делаешь?.. – для её хрупкого телосложения слизеринка упирается неожиданно сильно.
- Боишься упасть? – шепчет, наклонившись к её уху, Антонин, вынуждая девчонку сделать ещё один шаг вперёд. – Дурочка, это совсем не страшно. Ходить по краю куда страшнее.
Его так раздражает её вечное стремление вывернуться, оставить для себя лазейку, быть с ними и одновременно – отдельно от них, выполнять долг последней в роду и при этом не изменять самой себе. Нежелание выбирать одно, нежелание терять, нежелание сдаться ему полностью – всё это безумно ему надоело. Её выбор сделан, её судьба определена, а она по-прежнему ведёт себя так, словно ничего не решено, и словно она смотрит на происходящее со стороны. Это просто противоестественно.
Впрочем, сейчас в нём не так сильно намерение воспитывать ученицу, как желание до конца насладиться её трепетом – с тем, чтобы потом почувствовать, как она постепенно расслабляется в его руках.
Ещё один шаг с яростным молчаливым сопротивлением – и Долохов разворачивает Джой спиной к краю и притягивает её к себе.
Она вздрагивает, словно проснувшись во время кошмара – и с размаху влепляет ему пощёчину.
Алмазный британец по-детски недоуменно хлопает ресницами, коснувшись пальцами горящей щеки; он совсем не сердится, ему, скорее, весело.
Слизеринка сбрасывает со своей талии его руку и уходит на чердак; он её не останавливает.
- Это было невежливо, Ксения, ангел мой, - беззлобно, почти ласково говорит он вслед ученице, не подозревая, насколько она сейчас близка к бунту.
Кровавое солнце скрывается за горизонтом.


- …по всему поместью, Руди, ты представляешь? В каждую комнату меня затащила! Я думала, отдам душу Мерлину прямо там, а Цисси – хоть бы что! Утомилась бы, что ли, ради поддержания своей репутации нежного цветка…
Белла фыркает. Она по-своему любит младшую сестру, но считает, что сложно найти что-нибудь более идиотское, чем её трепетная любовь к вещам. Нарцисса не мелочна, не скаредна – но всё, что окружает её, становится словно частью её самой; эта слабость всегда была у сестёр Блэк предметом шуток.
- Хорошо, что она всем довольна, - рассудительно отзывается Родольфус, развязывая стягивающую волосы ленту; длинные медные пряди рассыпаются по плечам. – Это значит, нам достанется меньше нравоучений.
- Не уверена, - Беллатрикс скидывает халат и выглядывает в окно, всматриваясь в острые крупицы звёзд на выстуженном небе. – Бедняжка не решается читать нравоучения Люциусу – на ком-то же надо отыгрываться.
- Просто прекрасно, - безнадёжно подытоживает Лестрейндж, откинувшись на подушку. – Лекарство не забудь.
- Да помню, помню, - она одним махом выпивает омерзительное содержимое стакана и, передёрнув голыми плечами, морщится. Потом забирается на постель и садится, обхватив колени руками.
- Ты что? – Руди настораживается – эта незащищённая и одновременно закрытая поза жены всегда предвещает какой-то неприятный разговор. Неосознанно или сознательно – она всегда перед тем, как сказать какую-нибудь гадость, делает вот так – сцепляет в замок пальцы, кладёт подбородок на колени и смотрит исподлобья: маленькая мрачная девочка, на которую невозможно сердиться.
- Слушай… если у меня даже после лечения не получится… ты же не будешь на меня злиться всё жизнь?
Он хмурится.
- После лечения всё будет в порядке. Это надёжно.
- А вдруг – нет? – она опускает ресницы. – Может, так и должно быть. Может, мне и ни к чему это лечение…
Родольфус молча считает до десяти, слушая, как снаружи ярится ветер – ледяной, сухой, опустошающий.
- Скажи прямо: ты не хочешь ребёнка.
Что-то в тоне мужа задевает Беллу; она поднимает голову и смотрит на него прямо и дерзко.
- Сейчас - не хочу. Он будет мне мешать.
- А, мешать, - эхом повторяет Лестрейндж.
Ему хочется кричать, разбить что-нибудь, дать хоть какой-то выход горечи и ярости, захлестнувшей его. Сейчас он действительно ненавидит её, свою восхитительную девочку с бархатом июльской ночи в глазах, пьянящую, диковатую. Он ненавидит её исступлённо и бессильно, понимая, что по сути она права, что природа знала, что делала, когда лишила её возможности материнства – о каком материнстве может идти речь, когда инстинкт самосохранения заменён инстинктом саморазрушения?
Но, Мерлин Всемогущий, как он хотел, чтобы она родила ему ребёнка! Он думал, это остановит её безумие, излечит от фанатизма, сделает мягче. Привяжет её к нему.
Он страстно желал пройти сквозь все хлопоты, все трудности, все тревоги, связанные с отцовством; он хотел воспитывать сына, баловать дочь, отыскивать фамильные чёрточки, узнавать машинальные жесты и привычки. Где-то внутри него тугим комком жила и живёт болезненная нежность к нерождённому ребёнку, потребность – уже заранее – защищать его от всего на свете.
Только он, понимаете ли, будет ей мешать.
- Руди, ну ты ведь сам понимаешь, какое сейчас время… - Белла, приготовившаяся к долгому спору, но сбитая с толку его молчанием, начинает оправдываться. – Я нужна милорду. Ты тоже. Как это будет выглядеть – от колыбели на операцию, Непростительные и детские сказки в пропорциональном соотношении?
Она пытается поймать взгляд мужа, но он смотрит словно сквозь неё – неживой холодный малахит (малахитовая пыль – разъедает глаза и сжигает лёгкие).
- Мне нужен наследник, - сухо говорит Родольфус. Точно так же сказал бы Рабастан, если бы нашлась мазохистка, согласная выйти за него замуж.
- Да я же не отказываюсь совсем! Я просто хочу подождать. Мы победим, и тогда…
- Ты сама веришь в то, что говоришь? – он, наконец, смотрит ей в глаза – и встречается с полнейшим недоумением. Это действительно был глупый вопрос – Беллатрикс всегда верит в то, что говорит.
- Ну конечно. Почему нет? – сочтя, что самое сложное позади, Белла укладывается рядом с ним; сквозь гладкий прохладный шёлк чувствуется жар её пахнущей миндалём кожи. – Что ты сразу так разозлился?.. Мне не по себе, когда ты такой.
Когда мы победим, усмехается про себя Лестрейндж-младший. Когда это будет? Будет ли это вообще? Не знаю почему, но «когда мы победим» кажется мне синонимом к «никогда». Но ты действительно уверена, что сдержишь своё обещание? Или просто тянешь время, чтобы затем найти другую отговорку?
Мне бы очень хотелось верить тебе, девочка, очень. Просто смешно, как мне хочется поверить, что когда-нибудь ребёнок не будет тебе мешать.
- Руди?
- Спи, Белл.
- Ты согласен подождать?
- Если ожидание не растянется на много лет.
Белла, уткнувшись носом ему в шею, улыбается.
- Конечно, нет. Ну что ты за пессимист такой.
Родольфус выключает свет. В чёрном квадрате окна почти не видно звёзд – они, замерзая, съёжились до размера булавочных уколов. Пусто, сухо, мертво.

Форма входа



Календарь

«  Май 2021  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31

Мини-чат

200

Статистика